Тристан, Изольда и психотропные средства

AKG348512

По мировым оперным сценам кочуют вагнеровские Тристан и Изольда, с видеоинсталляцией Билла Виолы вместо декораций. Сподобившись некогда улицезреть, я сначала много думала, а потом устроила опрос среди коллег и знакомых: легенда о Тристане и Изольде — о чем это? О любви, ответили мне. О страсти. О смерти. О ревности и злобе. О конфликте чувства и долга, наконец.
И это все очень правильно, конечно же, за одним небольшим «но» — это все о Вагнере, победной поступи романтизма, нашем тяжелом наследии родом из XIX века. А первоисточник — он все же несколько об ином.

Первоисточник — он, прежде всего, о мировом порядке, том самом ordo, основополагающей категории средневекового бытия, а потом уже обо всем остальном. То есть и о любви, которая крепка как смерть, и о долге, и о прочих стрелах огненных, но роль их, пожалуй, можно описать скорее как наглядно-иллюстративную, нежели сюжетообразующую. Сюжет же, по сути, строится вокруг одной главнейшей проблемы — последствиях нецелевого использования бытовой магии нарушения этого самого порядка, выведения абстрактных мировых весов из того хрупкого состояния равновесия, на поддержание которого архаическое общество кладет все силы, и которое посему блюдется им с неистовой ревностью. Та самая любовь, которая крепка как смерть, — есть чувство ненормальное, неестественное, ненастоящее, возникающее только под влиянием стимуляторов колдовского пойла и чреватое многочисленными несчастьями как для самих фигурантов процесса, так и для всех их ближних и дальних — да, по сути, для всего социума, если выражаться псевдонаучно. Это не пресловутое романтическое, возвышенное и облагораживающее чувство, это катастрофа. Стихийное бедствие. Смерть всему живому. Собственно, с того момента, как тайное становится явным, все усилия героев, все их метания по пересеченной местности с препятствиями посвящены только одному — попыткам этот самый порядок, или хотя бы его видимость, восстановить. Изольда возвращается к законному супругу. Тристан бежит. Потом женится. Однако за очередным периодом равновесия неизбежно наступает очередной срыв, и в итоге все приходит к вполне закономерному по временам и нравам финалу.

220px-Tristan_Iseult_fountain_Louvre_OA10958

Король Марк прячется на дереве, чтобы застукать любовников, но те видят его отражение в протекающем внизу ручье.

В старинной версии романа, позднее подвергшейся жесткой цензуре во имя всепобеждающей куртуазности, есть один характерный эпизод — король Марк, застукав любимую жену с любимым племянником, неожиданно распоряжается одного повесить, а другую отдать прокаженным. Неожиданно — потому, что король вообще-то человек мягкий, добродушный, к жестокости, в целом, не склонный. И на редкость вменяемый, кстати. Нельзя отрицать того, что в этой истории ему приходится хуже всех, причем совершенно незаслуженно, — однако, оставив в стороне соображения личностного плана, задумаемся: Тристан — единственный наследник престарелого короля, Изольда — его последний шанс обзавестись еще несколькими; однако же он — человек разумный и вменяемый, повторю — одним махом рубит обе ветки сразу, неизбежно обрекая тем самым свой род на полное угасание.
Между тем иные легенды — просто кладезь материалов по части того, что случалось с древними социумами, в которых вольготно проживали нарушители мирового порядка и стабильности (см. Эдип). Отделаться моровой язвой в этой ситуации можно было счесть большой удачей. Король обязан действовать прежде всего как король, то есть гарант стабильности и хранитель весов, на которых целокупная масса личных сантиментов что пылинка; нарушителя надлежит элиминировать безо всякого обжалования — путем там повешения или изгнания, уже не суть важно, но чрезвычайно любопытно то, что Изольду не просто изгоняют — ее запирают в лепрозорий, что равнозначно вычеркиванию из мира живых с гарантированным невозвратом обратно. Опечатано и опломбировано, не влезай — убьет. И опять же вспомним — когда король Марк позволяет супруге (спасенной от прокаженных и скрывшейся в лесу) вернуться обратно? Когда снова застигает ее, теперь уже не в исключительном обществе племянника, но и в компании лежащего посередке меча (то есть не было ничего, ничего не было), и мировой порядок можно счесть восстановленным в правах.
A6177
Древний сюжет негуманистичен в своей основе, он в принципе не о людях и не об их переживаниях — не о несчастных любовниках, не о ревнивом муже, не о верных друзьях — он о порядке и о силе, ломающей его, опрокидывающей все основные, выверенные временем принципы существования в равновесии, на которых покоится общество, — и о неизбежном за это воздаянии.
О людях и их страстях — это как раз к Вагнеру, у которого непостижимым — и вместе с тем вполне понятным и предсказуемым — образом выходит именно что история о некотором количестве хороших людей, которым всем в разной степени, но очень плохо. У каждого века своя оптическая система, и в новых линзах мрачный назидательный нарратив о мироустройстве преломляется в трагическую, конечно, но сказку. Любовь и смерть, чувство и долг, верность и предательство — набор программных романтических конфликтов обретает программное же романтическое разрешение. И хоть фабула, вроде, та же самая, но, несколько вольно обращаясь с прототипом в частностях — здесь подвинтить, там подправить, чуть сместить акценты — Вагнер незаметно для глаза выстраивает совершенно иную историю, где судьба со своими распределительными функциями мрачно курит в сторонке, а весь сюжет целиком и полностью висит на людях и их поступках (показательно, например, что в опере роль магического напитка сведена к минимуму — он не более, чем повод наконец-то объясниться, поскольку герои, оказывается, давно уже томимы страстными чувствами друг к другу).
tumblr_mlw7a6DqGz1qm0azgo4_1280
Неувядающее обаяние старых легенд в том, что из одного корня могут произрасти несколько совсем разных, несходных между собою побегов. Инсталляция Виолы — это именно что еще одно самостоятельное произведение, живущее собственной жизнью, вполне отдельной от оперного исходника. Да, Виола не иллюстрирует Вагнера, а вступает с ним в своеобразный диалог; но самое, пожалуй, удивительное в этом диалоге то, что в нем парадоксальным образом взламываются сразу несколько семантических пластов. Виола работает с архетипами — вода, огонь, лес, мужчина и женщина — и неожиданно сквозь прорехи в ткани вагнеровского либретто начинает зримо просвечивать старый, изначальный сюжет о всеразрушающей и стихийной силе.
Было ли это сознательной интенцией, или просто художнику, как иногда бывает, нечаянно удалось увидеть и сказать больше, чем изначально задумывалось, — не так уж и важно. Важно лишь то, что от разворачивающегося на огромном экране действа, зрелища, истории, как ни назови — перекатывающихся волн, просвеченных солнцем и оборачивающихся языками пламени, прирученного огня, мирно тлеющего в сотне светильников, чтобы затем разлиться полыхающей стеной и снова обратиться в блики на глубокой воде, — глаз не отвести.
Tristan3 Tristan4
Tristan5
Бескрайнее неспокойное море, с которого начинается вся инсталляция, стучит в голове строчками из романа Готфрида Страсбургского, как мы его знаем — «L’ameir — любовь, l’ameir и горе, а вместе с тем la mer ведь море«.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s